Однажды, во время дежурства на «Скорой», моя бригада получила неординарный вызов. Адрес – есть, номер и время – тоже, а повод такой: «Поступаете в распоряжение сотрудников милиции». В девяностые годы прошлого века это могло означать всё, что угодно – начиная от бандитских разборок и кончая убийством криминального авторитета.

Перебирая на ходу в машине с водителем и фельдшером возможные варианты, приезжаем на место. Во дворе многоэтажки находятся два милицейских «бобика» и тонированный автомобиль «КамАЗ»-фургон с решётками на окнах. Сбоку надпись – «ОМОН». У подъезда стоит вооружённый спецназовец в камуфляже и чёрной маске, который, увидев нас, открывает дверь и жестом «приглашает» пройти внутрь.

Лифт в доме, как всегда, не работает. Пешком поднимаемся на пятый этаж – пролёты вверх и вниз заполнены милиционерами вперемежку с омоновцами. Кое-кто уже держит оружие наизготовку, около одной квартиры – четыре омоновца с устройством для вышибания дверей. Команды отдаются шёпотом, «шуршат» рации, лязгают затворы автоматов – идёт подготовка к штурму. К нам подходит командир отряда и вполголоса объясняет, что за дверью данной квартиры находится вооружённый, особо опасный преступник, захвативший заложников; возможна перестрелка, а нам лучше пока держаться где-нибудь в сторонке.

Моим помощником в то дежурство был фельдшер N – личность на «Скорой» известная и легендарная. Это был опытный и грамотный напарник, понимающий тебя с полуслова, и никогда не задающий идиотских вопросов, например, - «скока вешать в граммах?». А применительно к нашей работе, - сколько и каких лекарственных препаратов набирать, в частности, при гипертоническом кризе?

С ним было приятно и спокойно работать. Высокий, крепкий парень, вечно небритый, суровый с виду, но обладающий доброй душой и детской наивностью. Однако. Напарник имел одну слабость, которой страдает немалая часть мужского населения России. Он любил выпить и до, и после работы, а когда приходил на смену с бодуна, постоянно канючил у доктора разрешение выпить хотя бы бутылочку пива. Это дежурство не было исключением, но я, пытаясь ему по-своему помочь, постоянно, от вызова к вызову, откладывал этот сладкий для него миг, надеясь, что к концу смены остатки похмелья выветрятся у него из головы и он откажется от своей затеи. Вот и сейчас, с высоты своего двухметрового роста, он бубнил мне в ухо:

- Михалыч, щас этого бандюгу мусора заколбасят, оформим пару сопутствующих вызовов, типа пострадавших в перестрелке, и я потом махну грамулечку, потому как терпенья больше нету. Да, Михалыч, ты ведь не будешь возражать?

И тут же, поворачиваясь к омоновцам:

- Ну, чё телитесь, как девки на сенокосе, ночевать тут, что ли собрались? У нас ведь работы-то полно.

Дальше всё произошло неожиданно. Вероятно, пытаясь ускорить ход событий и быстрее реализовать свои нехитрые потребности, мой фельдшер делает короткий разбег, с ноги вышибает обшарпанную дверь и влетает внутрь. Пытаясь его удержать, я цепляюсь за рукав форменной куртки и оказываюсь вместе с ним в квартире. Да, видать «есть ещё похер в похеровницах» у некоторых сотрудников «Скорой», нечего сказать!

В узком и тесном коридоре «ленинградки», залитым кровью, мы тараним маленького, окровавленного, тщедушного мужичка в рваной майке и трико, напоминающего чеховского «Злоумышлен-ника». Тот от неожиданности роняет окровавленный топор и рикошетом отскакивает в одну из комнат, подобно бильярдному шару. Следом за нами в квартиру, двигаясь «гуськом», проникают омоновцы с автоматами и застывают как вкопанные. И есть от чего. Я никогда не видел столько крови. Она была везде – на полу, стенах и даже потолке. Чавкая и скользя по подсыхающим кровавым разводам подошвами, мы прошли по коридору до зала и увидели первую жертву.

Женщина, лет пятидесяти, лежала рядом с телефонным аппаратом, трубка которого валялась чуть поодаль вместе с отрубленными пальцами. На голове у неё зияла большая рубленая рана, в которой находилось желе из мозгового вещества и чёрной спёкшейся крови. Вероятно, она получила удар, когда пыталась позвать на помощь, набирая номер милиции или «Скорой», а одну руку подняла инстинктивно, защищаясь от нападавшего. В детской комнате лежали два трупика – мальчика лет восьми и девочки, которой было не больше двенадцати лет. Оба ребёнка получили смертельные удары во сне – тоже по головам. Спустя некоторое время, в ванной обнаружили труп пожилой женщины, вероятно, тёщи, у которой была отрублена рука, а в груди зияла огромная рана с торчащими обломками рёбер.

Омоновцы бродили среди этого ужаса, как лунатики; кого-то из них тошнило, кому-то стало плохо, и его вывели из квартиры под руки.

- Где, где этот урод? – услышал я голос своего фельдшера. - Я этого (непечатные слова) сейчас своими собственными руками задушу (непечатные слова).

«Урод» в наручниках уже сидел на стуле, руки его были заведены назад, а дикие нечеловеческие глаза с ненавистью и злобой смотрели на окружающих. На кухне обнаружили два пакета пустых бутылок из-под алкоголя. Всё понятно – delirium tremens, то бишь белая горячка.

Рассматривая весь этот «этюд в багровых тонах», я попытался мысленно воссоздать жизнь семьи до катастрофы. Муж и жена – простые работяги; он, скорее всего – шофёр, судя по замасленным рукам. Она – или уборщица, или разнорабочая. Вон – колготки – все штопаные-перештопаные. Дети – школьники, не отличники, но и не двоечники, старательные и прилежные ребята: стопочки тетрадей и учебников ровно лежат на столе, школьная форма аккуратно висит на плечиках и выглажена. Тёща – сердце дома – встречала и провожала детей в школу и обратно, готовила всем еду, покупала продукты: родителям же некогда, оба целый день на работе.

И в один день, может быть, час, семья прекратила своё существование. А из-за чего, вернее, из-за кого? Допившегося деградировавшего алкоголика. А ведь это были люди, каждый из которых жил своей маленькой жизнью - о чём-то мечтал, переживал, размышлял. Судьба… Как же она иногда бывает незаслуженно жестока, не делая исключений никому, даже детям.

«Никто не хочет умирать. Даже люди, которые мечтают попасть на небеса» (Стив Джобс). Что может быть трагичнее и нелепее смерти ребёнка от руки своего родителя, смерти взрослого от руки своего ближнего? Как же низко нужно пасть, чтобы убить своё дитя и чрево, его породившее? История, к сожалению, свидетельствует, что человек способен на такое чаще, нежели животное, а, кроме того, ещё множество других жестокостей, коварств и подлостей. Очень точно подметил неизвестный поэт:

«И кто, скажите, зверь на самом деле?
И почему противен этот век?
А просто человечнее нас звери,
И зверя нет страшней, чем человек!».

…Записав все необходимые данные и, попрощавшись с сотрудниками милиции, мы спустились к машине.

- Ну что, - обратился я к N, - по-прежнему хочешь выпить?
- Нет, - твёрдо ответил он, - не хочу и не буду.

Мы ехали по пустынным улицам ночного города и каждый, глядя по сторонам, думал о чём-то своём…

Автор: Владислав Маврин