1986 г., весна. Я после учебки еду на какой–то там неведомый Кавказ. Два часа ночи. В зале ожидания Харьковского ж/д вокзала места нет. Сижу на привокзальной площади на своем мешке, зато и покурить можно. В десяти метрах от меня под тусклым фонарем стоит мой товарищ и читает найденную газетку. Послышался блатной музон. Затем к моему другу подрулили пятеро ублюдков с кассетным магнитофоном.
Каждый человек кузнец и трындец собственного счастья!
— Эй, салага, дай померить очки (снимают, меряют)
Товарищ мой, абсолютно не боец, маленького роста очкарик. Замер и только испуганно пережидает издевки. Вот уже с него сняли шапку, второй снял ремень.
Пошли вопросы:
— А почему ты не куришь? Салабон, а где твой автомат?
На носу ему сделали сливку. Ну и, как водится, пару саечек за испуг. Я из темноты смотрел на это и задумчиво улыбался. Вы в праве спросить меня: «Какого хрена ты задумчиво улыбался, когда пятеро ублюдков куражатся над твоим боевым товарищем!?»
А думал я над жестокостью судьбы злодейки: Ведь эти пятеро несчастных уродов чувствовали себя королями куражась над маленьким солдатиком, но даже и не подозревали, что их жизнь в эту секунду дала трещину, и что на самом деле находятся они внутри глубочайшей задницы, а вернее внутри огромной подковы, скрытой от них в темноте. Эти бедные, злобные гопники,
имели несчастье войти как раз в разрыв этой подковы, не заметив ее. Вот подкова превратилась в бублик. Огромный такой бублик, состоящий из трехсот пятидесяти рыл личного состава и все как и я загадочно улыбаясь, медленно, в полной тишине смыкались к центру. Когда эти пятеро всё поняли, у них был такой ужас на лицах, что если их сфоткать, то можно фотками пугать нечистую силу.
Когда все закончилось, мы их отволокли в кусты. Я их не разглядывал, но о серьезности их состояния красноречиво говорили малюсенькие шестеренки из магнитофона, лежащие под фонарем.