Честно говоря, мне пришлось достаточно долго подумать, прежде чем дать заголовок очередной правдивой истории из воспоминаний бывшего следователя прокуратуры. Связаны эти мои раздумья были с тем, что в данном случае затрагивается несколько пластов российской действительности времен 90-х годов, а также ряд аспектов реальной практики работы правоохранительных органов (причем, как мне кажется, до сих пор в этой практике мало что изменилось). А вспомнилась мне эта история в связи с темой про «дело без тела», много в этих делах было различных аналогий. И хотя история публикуется 1 апреля, она достаточно грустная, и поэтому юмора тут не будет… Однако, приступим.

Эти события имели место во второй половине 90-х годов, когда я работал старшим следователем прокуратуры сельского района. Где-то в конце февраля мне позвонил Петрович – старый опер уголовного розыска РОВД, и сказал, что ему нужно срочно со мной пошептаться. Я не возражал, Петрович приехал ко мне, и под кружку чая с сигаретой (в те времена в служебных кабинетах считалось сильно накурено только когда табачный дым начинал выедать глаза) начал разговор.

Как я уже упоминал, Петрович был старым опером, и, соответственно, мутным, как Иртыш. Он стал расспрашивать меня о случаях направления в суд уголовных дел без трупов, перспективах таких дел и всё в таком духе, то есть зашел очень издалека. Я предложил ему не мутить, а сказать прямо, для какого случая ему нужна моя консультация, мотивировав это тем, что иначе толку не будет.

Тогда Петрович, тщательно подбирая выражения и не называя имен и наименований населенных пунктов, сказал, что ему известно, что неделю назад в одной деревне нашего района ножом убили человека, а труп спустили под лёд. На мои дополнительные вопросы Петрович пояснил, что ему известен весь расклад, включая дом, в котором произошло убийство, кто его совершил, кто при этом присутствовал, и так далее, вплоть до того, что он даже знает, куда спрятали орудие преступления – нож, и что на полу в доме есть до конца не замытые пятна крови.

Вообще, тот факт, что уголовный розыск получает оперативную информацию из негласных источников, для меня уже тогда секретом не было. Когда это было необходимо для раскрытия преступления, уголовный розыск приоткрывал завесу государственной тайны и делился со мной оперативной информацией, в сокращенном виде, конечно. Будучи следователем, а значит, человеком далеким от оперативно-розыскной деятельности, я предпочитал не вникать, как и от кого получена эта информация. Тем более, по опыту я знал, что оперативная информация иногда подтверждалась полностью, иногда частично, а зачастую вообще никак не подтверждалась.

Так что я сказал Петровичу, что пока не будет трупа, заниматься этой темой в разрезе уголовного дела смысла вообще никакого не имеется, и привел несколько примеров. Петрович со мной согласился, хотя было видно, что он несколько разочарован таким выводом. В итоге мы решили ждать всплытия трупа, и на этом расстались.

Прошел март, наступил апрель, и я уже давным-давно позабыл об этом разговоре с Петровичем, закрутившись в рутинной следственной текучке. В конце апреля, а точнее, в ближайшую субботу к двадцать второму числу этого месяца, в районной прокуратуре (да и в других государственных учреждениях) по традиции было принято проводить субботник. В наше время мне трудно представить себе прокурорских клерков в мундирах нежно-голубого цвета, метущих тротуар, собирающих «бычки» и другой мусор в палисаднике прокуратуры, а также красящих известью бордюры и стволы деревьев. Но в те времена это было в порядке вещей. Так что и в тот раз коллектив районной прокуратуры дружно вышел на субботник и осуществлял вышеописанные манипуляции, предвкушая по окончании данного действа небольшой пикничок с шашлыками тут же во дворе прокуратуры. И когда метла, носилки и другой инвентарь уже был составлен в кладовке, а водитель прокурорской машины уже кричал, что угли готовы и надо нанизывать мясо, прошел звонок из дежурной части райотдела о том, что в речке у деревни Масловка всплыл труп.

Я тут же вспомнил расклад, накиданный Петровичем. Но та неделя была не моя, а моего напарника - следователя, который и поехал на происшествие, а я остался с шашлыками, водкой и компанией коллег. Подробности того выезда я узнал от напарника только в понедельник. Тут следует начать очень издалека…

В начале 70-х годов в деревню Масловка приехала бригада «шабашников» из ЧИАССР (если кто не помнит, это расшифровывалось как Чечено-Ингушская автономная советская социалистическая республика). Что-то они там строили по найму в колхозе. В бригаде был молодой парень чеченец, пусть его звали Дауд, у него открылась любовь с местной девушкой. И когда объект был построен, а «шабашка» была закончена, все из бригады, кроме Дауда, вернулись к себе на родину. А Дауд остался, женился на этой местной девушке и стал работать в колхозе электриком. Жили они как обычные деревенские люди, родили двух дочерей. В конце 80-х годов дочери Дауда повыходили замуж и уехали из Масловки в разные города. Спустя некоторое время, еще до распада СССР, скоропостижно от какой-то болезни умерла жена Дауда. Похоронив жену, он продал дом, деньги раздал дочерям, а сам уехал на родину, в Чечню, поскольку в Масловке у него никого не осталось. Чем он там занимался, осталось неизвестным, но каждый год, в середине февраля, в годовщину смерти жены он приезжал в Масловку, бывал на её могиле, и обязательно накрывал местным знакомым мужикам небольшой поминальный стол.

В феврале описываемого года, во второй половине 90-х годов, Дауд в очередной раз приехал в Масловку на могилу жены. Он сходил на кладбище, а потом пошел домой к местному мужичку, по имени Леня, у которого и стали поминать. Народу было немного, помимо Дауда и Леня еще трое местных колхозников.

Посидели, помянули, выпили, закусили – всё, как обычно. Дауд тоже немного выпил с мужичками. Фоном в комнате работал телевизор, по которому в один момент начали передавать новости. Как это обычно бывало в те времена, в новостях несколько раз упоминалась Чечня в контексте наведения там конституционного порядка. Уже изрядно поддавший Леня стал подкалывать Дауда – мол, вон как наши вашим там наваляли. Присутствовавшие местные пытались словесно его утихомирить, но Леня вошел в раж и никак не унимался. Дауд сначала уклонялся от этого разговора, а потом просто набросился на Леню. Дракой это было назвать сложно – так, небольшая потасовка, по ходу которой Леня несколько раз отхватил в хлебало. Их сразу же растащили местные. После этого Дауд стал собираться, чтоб уехать в город, а оттуда – к себе в Чечню. Он уже пошел к вешалке за курткой, когда Леня внезапно для всех схватил со стола нож, догнал Дауда и три раза ударил его ножом в спину. Дауд упал и не подавал признаков жизни.

Леню привели в чувство и стали думать, что же делать дальше. Посидев еще грамм по триста, решили, что Дауд не местный, искать его тут никто не будет, и поэтому труп надо надежно спрятать. Как раз за огородом дома Лени протекала небольшая речка. Ну как речка? Вот есть лужа, которая разливается каждую весну и осень, да и летом после больших дождей, на улице XXII-го партсъезда в райцентре Верхне-Сволочное, вот такая же была и та речка. Тем не менее на ней имелся лёд и кое-какая глубина. Туда и решили девать труп. Дождавшись темноты, труп вытащили на речку, потом кое-как сделали прорубь, в которую и запихали труп.

Вот этот труп и всплыл в конце апреля. Дело в том, что все берега этой речки поросли кустарником, так что труп Дауда (а это был именно он) отплыл от Лениного огорода всего метров на тридцать-сорок.

Конечно же, на происшествие выехал лично Петрович, который сразу сказал, что в райотдел надо тащить Леню, и еще троих местных колхозников. В райотделе сначала колонулись свидетели, а затем и сам Леня. Потом сделали осмотр дома Лени, на полу в комнате обнаружили замытые пятна крови, а во дворе за поленницей – выброшенный туда нож, тоже с плохо вытертыми пятнами бурого цвета. Нож изъяли, а части досок с пятнами из пола выпилили, и тоже изъяли.

Несомненно, большой удачей для следствия было то, что труп пролежал почти все время в достаточно холодной воде, и поэтому не успел тотально разложиться. Поэтому судемедэкспертиза определила и причину смерти, и примерную давность её наступления. Всё совпадало с признательными показаниями Лени и трех свидетелей.

Так что никаких сложностей при расследовании не возникло. Хотя нет, возникла одна сложность. Дело в том, что трое местных, которые дали свидетельские показания, вообще-то подлежали привлечению к уголовной ответственности за заранее не обещанное укрывательство особо тяжкого преступления. Но следственная поговорка гласит: «Лучше хороший свидетель, чем плохой обвиняемый». Поэтому с согласия прокурора уголовное преследование в отношении них прекратили за деятельным раскаянием.

Не возникло никаких сложностей и в суде. Леню приговорили к восьми годам лишения свободы, и он уехал писать письма мелким почерком.

Хотя больше всего и Леня, и трое свидетелей боялись не тюрьмы и зоны, а того, что приедут земляки Дауда и будут задавать им неудобные вопросы. Не знаю, почему именно, однако никто в Масловку из Чечни так и не приехал. Поэтому все участники той истории до сих пор живы и здоровы.

А Дауда похоронили там же, на деревенском кладбище Масловки, рядом с женой. Не знаю, навещает ли кто-то сейчас эти могилки….