В девяностых годах поручили мне создание отделения сестринского ухода – так решили назвать хоспис, учреждение по уходу за социально неблагополучными пациентами. Просчитали смету, прикинули потребность персонала. В России тогда работал т.н. Корпус Мира из Америки, вот представительница оттуда приезжала ко мне учить , как работать с благотворительностью. Я с ней разговаривал по-английски, тупая американка понимала только своего переводчика. Смысл разговора – благотворительность тоже может быть бизнесом. Это я знал и без нее, у нас разворовали все без благотворительности, а с благотворительностью… Я с некоторым беспокойством ждал, когда начнут поступать признаки благотворительности, как их приходовать и надо ли, но тут выяснилось, наконец, что на отделение выделен бюджет, уж не помню – из здравоохранения или соцзащиты – но работать уже можно. И мы начали.

Первыми к нам начали поступать из тюрем, у которых ни кола, ни двора и вместо паспорта – справка об освобождении. Следом за ними (практически одновременно) - местные бомжи, которых знали все, кто пользовался общественным транспортом. Мы их отмывали, откармливали, одевали (в пижамы, естественно), оформляли им паспорта и добывали ПМЖ в домах инвалидов и престарелых. Жизнь приобрела смысл. С милицией у нас любовь и взаимовыручка: они нам сведения картотек и оформление паспортов, мы им места для бомжей. С похоронным бюро подружились, не без этого, они у нас забирали покойников за государственную субсидию на похороны. Я проникся всеми своими фибрами нужностью доверенного мне дела.

Однажды привозят нам менты выколотого ломом из льда собственной мочи бомжа. Он уже и не разговаривал, дрожать только начал в тепле. Санитарочка стала его раздевать, через пять минут помчалась блевать. Ее сменила младшая медсестра, которая через какое-то время последовала за санитаркой. Подошла медсестра, наклонилась, локон выбился из-под шапочки, коснулся пациента, - и к нему устремились промерзшие и оголодавшие вши. В отделении стало шумно, медсестра экспрессивно объясняла, где она видела эту работу, и где она хотела бы видеть бомжей, ментов и вообще всех окружающих. С горем пополам бомжа раздели догола, одежду его сожгли, у него были все три вида вшей, самого обстригли, отмыли, обработали все пролежни, получился очень симпатичный старичок кавказской национальности. Помирать он раздумал. К нему пришел участковый, собрал все сведения, отправил их куда надо.

Тот день я не забуду никогда. Придя утром на работу, я увидел вокруг нашего бомжа толпу взволнованных армян. Две молодые женщины плотно сидели с обеих сторон, не отрывали от него глаз, старались любовно прикоснуться к рукам, голове, плечам. По лицам молодых мужчин было видно, что не будь женщин, они бы заняли их место. Когда старик, наконец, поднялся, на нем оказался костюм с несколькими рядами боевых орденов и медалей. Его, бережно поддерживая, провели к машине и увезли. Больше мы его не видели. Кто-то из персонала успел вызнать, что у деда получился конфликт с дочерью, из-за которого он ушел из дома. Они были так рады, что нашли его, что на нас они и не обратили внимания, забыли поблагодарить. А нам и не надо было. Мы еще раз осознали свое предназначение. Медсестра раздумала увольняться.

А я понял, что мне пора в отпуск.

Автор: Виктор Клюев