Остап Бендер

Постов: 4 Рейтинг: 1688
147

История написания "12 Стульев" и прототип Остапа Бендера. ч.1.

Развернуть
Писатели Илья Ильф и Евгений Петров, 1932 г.
История написания
Все знают авторов бессмертного романа, но сегодня я дам слово другому известному писателю Валентину Катаеву, которому этот роман и посвящен. Вряд ли кому лучше удастся рассказать эту историю.  Евгений Петров  - родной брат Валентина Катаева, взял псевдоним  "Петров", поскольку фамилия Катаев уже была известна в литературных кругах.

Братья Валентин (слева) и Евгений с отцом Пётром Васильевичем Катаевым. 1910 г.
История написания
Ниже - прямой текст Катаева из романа "Алмазный мой венец". Пояснения в квадратных скобках - мои, троеточие - пропуск авторском тексте.

Валентин Катаев - фотография второй половины 20-х годов
История написания
"Прочитав где-то сплетню, что автор «Трех мушкетеров» писал свои многочисленные романы не один, а нанимал нескольких талантливых литературных подельщиков, воплощавших его замыслы на бумаге, я решил однажды тоже сделаться чем-то вроде Дюма-пеpa и командовать кучкой литературных наемников. Благо в это время мое воображение кипело и я решительно не знал, куда девать сюжеты, ежеминутно приходившие мне в голову. Среди них появился сюжет о бриллиантах, спрятанных во время революции в одном из двенадцати стульев гостиного гарнитура.
... Поиски бриллиантов, спрятанных в одном из двенадцати стульев, разбросанных революцией по стране, давали, по моим соображениям, возможность нарисовать сатирическую галерею современных типов времени нэпа.
Все это я изложил моему другу [Илье Ильфу] и моему брату [Евгению Петрову], которых решил превратить по примеру Дюма-пера в своих литературных негров: я предлагаю тему, пружину, они эту тему разрабатывают, облекают в плоть и кровь сатирического романа. Я прохожусь по их писанию рукой мастера. И получается забавный плутовской роман, в отличие от Дюма-пера выходящий под нашими тремя именами. А гонорар делится поровну.
Почему я выбрал своими неграми именно их – моего друга и моего брата? На это трудно ответить. Тут, вероятно, сыграла известную роль моя интуиция, собачий нюх на таланты, даже еще не проявившиеся в полную силу. Я представил себе их обоих – таких разных и таких ярких – и понял, что они созданы для того, чтобы дополнять Друг Друга. Мое воображение нарисовало некоего двуединого гения, вполне подходящего для роли моего негра.
До этого дня они оба были, в общем, мало знакомы друг с другом. Они вращались в разных литературных сферах. Я предложил им соединиться. Они не без любопытства осмотрели друг друга с ног до головы. Между ними проскочила, как говорится в старых романах, электрическая искра. Они приветливо улыбнулись друг другу и согласились на мое предложение. Возможно, их прельстила возможность крупно заработать; чем черт не шутит! Не знаю. Но они согласились. Я же уехал на Зеленый мыс под Батумом сочинять водевиль для Художественного театра, оставив моим крепостным довольно подробный план будущего романа.
Несколько раз они присылали отчаянные телеграммы, прося указаний по разным вопросам, возникающим во время сочинения романа. Сначала я отвечал им коротко:
«Думайте сами». А потом и совсем перестал отвечать, погруженный в райскую жизнь в субтропиках, среди бамбуков, бананов, мандаринов, висящих на деревьях как меленькие зелено-желтые фонарики, деля время между купаньем, дольче фар ньенте и писанием «Квадратуры круга».
... Брат и друг обиделись на мое молчание и перестали тревожить меня телеграммами с мольбами о помощи.
... Едва я появился в холодной, дождливой Москве, как передо мною предстали мои соавторы. С достоинством, несколько даже суховато они сообщили мне, что уже написали более шести печатных листов.
Один из них вынул из папки аккуратную рукопись, а другой стал читать ее вслух.
Уже через десять минут мне стало ясно, что мои рабы выполнили все заданные им бесхитростные сюжетные ходы и отлично изобразили подсказанный мною портрет Воробьянинова, но, кроме того, ввели совершенно новый, ими изобретенный великолепный персонаж – Остапа Бендера, имя которого ныне стало нарицательным, как, например, Ноздрев. Теперь именно Остап Бендер, как они его назвали – великий комбинатор, стал главным действующим лицом романа, самой сильной его пружиной.
Я получил громадное удовольствие и сказал им приблизительно следующее:
– Вот что, братцы. Отныне вы оба единственный автор будущего романа. Я устраняюсь. Ваш Остап Бендер меня доконал.
– Позвольте, Дюма-пер, мы очень надеялись, что вы пройдетесь по нашей жалкой прозе рукой мастера, – сказал мой друг с тем свойственным ему выражением странного, вогнутого лица, когда трудно понять, серьезно ли он говорит или издевается.
– Я больше не считаю себя вашим мэтром. Ученики побили учителя, как русские шведов под Полтавой. Заканчивайте роман сами, и да благословит вас бог. Завтра же я еду в издательство и перепишу договор с нас троих на вас двоих.
Соавторы переглянулись. Я понял, что именно этого они от меня и ожидали.
– Однако не очень радуйтесь, – сказал я, – все-таки сюжет и план мои, так что вам придется за них заплатить. Я не собираюсь отдавать даром плоды своих усилий и размышлений…
– В часы одинокие ночи, – дополнил мою мысль братец не без ехидства, и оба соавтора улыбнулись одинаковой улыбкой, из чего я сделал заключение, что за время совместной работы они настолько сблизились, что уже стали как бы одним человеком, вернее одним писателем. Значит, мой выбор оказался совершенно точен.
– Чего же вы от нас требуете? – спросил мой друг.
– Я требую от вас следующего: пункт «а» – вы обязуетесь посвятить роман мне и вышеупомянутое посвящение должно печататься решительно во всех изданиях как на русском, так и на иностранных языках, сколько бы их ни было.
– Ну, это пожалуйста! – с облегчением воскликнули соавторы. – Тем более что мы не вполне уверены, будет ли даже одно издание – русское.
– Молодые люди, – сказал я строго, подражая дидактической манере синеглазого [М.Булгаков], – напрасно вы так легко согласились на мое первое требование. Знаете ли вы, что вашему пока еще не дописанному роману предстоит не только долгая жизнь, но также и мировая слава?
Соавторы скромно потупили глаза, однако мне не поверили. Они еще тогда не подозревали, что я обладаю пророческим даром.
– Ну хорошо, допустим, – сказал друг, – с пунктом «а» покончено. А пункт «б»?
– Пункт «б» обойдется вам не так дешево. При получении первого гонорара за книгу вы обязуетесь купить и преподнести мне золотой портсигар.
Соавторы вздрогнули.
– Нам надо посоветоваться, – сказал рассудительный друг.
Они отошли к окну, выходящему на извозчичий двор, и некоторое время шептались, после чего вернулись ко мне и, несколько побледнев, сказали:
– Мы согласны.
– Смотрите же, братцы, не надуйте.
– Вы, кажется, сомневаетесь в нашей порядочности? – голосом дуэлянта произнес друг, для которого вопросы чести всегда и во всем стояли на первом месте.
Я поклялся, что не сомневаюсь, на чем наша беседа и закончилась. Долго ли, коротко ли, но после разных цензурных осложнений роман наконец был напечатан в журнале и потом вышел отдельной книгой, и на титульном листе я не без тайного тщеславия прочел напечатанное мне посвящение.
Пункт «а» был свято выполнен.
– Ну а пункт «б»?
…– Ну а что касается пункта «б», то с его выполнением мне пришлось немного подождать. Однако я и виду не подавал, что жду. Молчал я. Молчали и соавторы. Но вот в один прекрасный день мое ожидание было вознаграждено. Раздался телефонный звонок, и я услышал голос одного из соавторов:
– Старик Саббакин, нам необходимо с вами повидаться. Когда вы можете нас принять?
– Да валяйте хоть сейчас! – воскликнул я, желая несколько разрядить официальный тон, впрочем смягченный обращением ко мне «старик Саббакин». («Старик Саббакин» был одним из моих псевдонимов в юмористических журналах.)
Соавторы появились хорошо одетые, подтянутые, строгие.
– Мы хотим выполнить свое обязательство перед вами по пункту «б».
С этими словами один из соавторов протянул мне небольшой, но тяжелый пакетик, перевязанный розовой ленточкой. Я развернул папиросную бумагу, и в глаза мне блеснуло золото. Это был небольшой портсигар с бирюзовой кнопочкой в замке, но не мужской, а дамский, то есть раза в два меньше.
Эти жмоты поскупились на мужской...
– Мы не договаривались о том, какой должен быть портсигар – мужской или дамский, – заметил мой друг, для того чтобы сразу же пресечь всяческие словопрения.
Мой же братишка на правах близкого родственника не без юмора процитировал из чеховской «Жалобной книги»:
– Лопай, что дают.
На чем наши деловые отношения закончились, и мы отправились обмыть дамский портсигарчик в «Метрополь».
Роман «Двенадцать стульев», надеюсь, все из вас читали, и я не буду, леди и гамильтоны, его подробно разбирать. Замечу лишь, что все без исключения его персонажи написаны с натуры, со знакомых и друзей, а один даже с меня самого, где я фигурирую под именем инженера, который говорит своей супруге: «Мусик, дай мне гусик» – или что-то подобное.
Что касается центральной фигуры романа Остапа Бендера, то он написан с одного из наших одесских друзей. В жизни он носил, конечно, другую фамилию, а имя Остап сохранено как весьма редкое.
Прототипом Остапа Бендера был старший брат одного замечательного молодого поэта, друга птицелова [Э.Багрицкий], эскесса [C.Кесельман] и всей поэтической элиты. Он был первым футуристом, с которым я познакомился и подружился. Он издал к тому времени на свой счет маленькую книжечку крайне непонятных стихов, в обложке из зеленой обойной бумаги, с загадочным названием «Зеленые агаты».
...У него было вечно ироническое выражение добродушного, несколько вытянутого лица, черные волосы, гладко причесанные на прямой пробор, озорной носик сатирикон-чика, студенческая тужурка, диагоналевые брюки… Как все поэты, он был пророк и напророчил себе золотое Аллилуйя над высокой могилой.
Смерть его была ужасна, нелепа и вполне в духе того времени.
...Брат футуриста был Остап [Осип Шор - прозвище Остап], внешность которого соавторы сохранили в своем романе почти в полной неприкосновенности: атлетическое сложение и романтический, чисто черноморский характер. Он не имел никакого отношения к литературе и служил в уголовном розыске по борьбе с бандитизмом, принявшим угрожающие размеры. Он был блестящим оперативным работником. Бандиты поклялись его убить. Но по ошибке, введенные в заблуждение фамилией, выстрелили в печень футуристу, который только что женился и как раз в это время покупал в мебельном магазине двуспальный полосатый матрац.
Я не был на его похоронах, но ключик рассказывал мне, как молодая жена [З.Шишова] убитого поэта и сама поэтесса, красавица, еще так недавно стоявшая на эстраде нашей «Зеленой лампы» как царица с двумя золотыми обручами на голове, причесанной директуар, и читавшая нараспев свои последние стихи:
«…Радикальное средство от. скуки – ваш изящный мо-тор-ландоле. Я люблю ваши смуглые руки на эмалевом белом руле…»
…теперь, распростершись, лежала на высоком сыром могильном холме и, задыхаясь от рыданий, с постаревшим, искаженным лицом хватала и запихивала в рот могильную землю, как будто именно это могло воскресить молодого поэта, еще так недавно слышавшего небесные звуки деревянных фаготов, певших ему о жизни грубой, о печалях, о заботах и о вечной любви к прекрасной поэтессе с двумя золотыми обручами на голове.
– Ничего более ужасного, – говорил ключик [Ю.Олеша], – в жизни своей я не видел, чем это распростертое тело молодой женщины, которая ела могильную землю, и она текла из ее накрашенного рта.
Но что же в это время делал брат убитого поэта Остап?
То, что он сделал, было невероятно.
Он узнал, где скрываются убийцы, и один, в своем широком пиджаке, матросской тельняшке и капитанке на голове, страшный и могучий, вошел в подвал, где скрывались бандиты, в так называемую хавиру, и, войдя, положил на стол свое служебное оружие – пистолет-маузер с деревянной ручкой.
Это был знак того, что он хочет говорить, а не стрелять. Бандиты ответили вежливостью на вежливость и, в свою очередь, положили на стол револьверы, обрезы и финки.
– Кто из вас, подлецов, убил моего брата? – спросил он.
– Я его пришил по ошибке вместо вас, я здесь новый, и меня спутала фамилия, – ответил один из бандитов.
Легенда гласит, что Остап, никогда в жизни не проливший ни одной слезы, вынул из наружного бокового кармана декоративный платочек и вытер глаза.
– Лучше бы ты, подонок, прострелил мне печень. Ты знаешь, кого ты убил?
– Тогда не знал. А теперь уже имею сведения: известного поэта, друга птицелова. И я прошу меня извинить. А если не можете простить, то бери свою пушку, вот тебе моя грудь – и будем квиты.
Всю ночь Остап провел в хавире в гостях у бандитов. При свете огарков они пили чистый ректификат, не разбавляя его водой, читали стихи убитого поэта, его друга птицелова и других поэтов, плакали и со скрежетом зубов целовались взасос.
Это были поминки, короткое перемирие, закончившееся с первыми лучами солнца, вышедшего из моря.
Остап спрятал под пиджак свой маузер и беспрепятственно выбрался из подвала, с тем чтобы снова начать борьбу не на жизнь, а на смерть с бандитами.
Он продолжал появляться на наших поэтических вечерах, всегда в своей компании, ироничный, громадный, широкоплечий, иногда отпуская с места юмористические замечания на том новороссийско-черноморском диалекте, которым прославился наш город, хотя этот диалект свойствен и Севастополю, и Балаклаве, и Новороссийску, и в особенности Ростову-на-Дону – вечному сопернику Одессы.
Остапа тянуло к поэтам, хотя он за всю свою жизнь не написал ни одной стихотворной строчки. Но в душе он, конечно, был поэт, самый своеобразный из всех нас.
Вот таков был прототип Остапа Бендера."

Осип (Остап) Шор
История написания
от ТС: Конечно же, Осип Шор не единственный прототип Остапа Бендера, но все же именно от него взято больше, чем от всех остальных. Рассказ о его жизни заслуживает отдельной публикации. Продолжим его историю в следующем моем посте.


С уважением к читателям и подписчикам, ЛысыйКамрад.
600

Моя колоризация. "Золотой теленок"

Развернуть
Моя колоризация.
Моя колоризация.
218

Как мошенник-рецидивист Веня Житомирский «развел» почти всех министров СССР

Развернуть
Как мошенник-рецидивист Веня Житомирский «развел» почти всех министров СССР
Дважды Герой Советского Союза Кузнецов получил ордена, когда брал Берлин в составе танковой армии и потерял обе ноги – по крайней мере, эту ленгенду он рассказал почти всем министрам СССР. Проблема только в том, что на самом деле Кузнецов – он же Вениамин Вайсман – не воевал ни дня, но заработал на доверчивости советских чиновников более 50 тысяч рублей.

"То ли он украл, то ли у него украли..."

Осенним вечером 1956 года смуглый мужчина-инвалид провел двух подвипивших в здание Курского вокзала: пускали туда только по билетам, но инвалида Великой отечетсвенной войны, о чем явно свидетельствовали орденские планки на лацкане пиджака, перонный контролер трогать не стал. Благодарные "безбилетники", мечтавшие о выпивке, которая продавалась в тот час только в привокзальном буфете, предложили ловкому провожатому пива, но тот отказался под предлогом, что пьет исключительно водку. И предложил купить бутылку на вынос в вокзальном ресторане.

Добровольца снабдили необходимой сумой и отрядили за спиртным. Уходя, он словно расчувствовавшись приобнял мужчину, который отсчитал ему деньги, и вытащил из его внутреннего пиджака 450 рублей. Но тот обнаружил пропажу, едва инвалид успел скрыться за дверь буфета. Мужчины догнали его и попытались обыскать. Тот же, в свою очередь, апеллируя к собравшимся вокруг пассажирам, стал звать на помощь: его, инвалида войны, передвигающегося на протезах, пытаются ограбить. Подоспевший на шум старшина милиции Шульга перенес разбирательство в дежурную комнату милиции.

Мужчины оказались сотрудниками государственного проектного института «Электротрест». Выслушав их версию случившегося, милиционер попросил инвалида выложить на стол содержимое карманов. У него при себе действительно оказался 21 рубль, полученный на водку, о чем заявляли в один голос оппоненты. Но на этом разбирательство застопорилось, так как 450 рублей у Вайсмана не обнаружили. Складывалась ситуация, о которой говорят: то ли он украл, то ли у него украли... Поскольку стороны утверждали, что пострадавшими являются именно они, милиционер усадил их писать заявления на имя начальника отдела милиции станции Москва-1 Московско-Курско-Донбасской железной дороги. А к этому времени подоспел дежурный по отделу майор милиции Макеев, извещенный подчиненным о происшествии.

Макеев с порога узнал в инвалиде Вениамина Вайсмана – рецидивиста, которого в свое время Московский уголовный розыск искал не один год и которого суд приговорил на 10 лет к исправительно-трудовым лагерям. Майор назвал рецидивиста по имени и фамилии, и Вайсман даже не стал отпираться. Дежурный в присутствии приглашенных понятых из числа работников вокзала обыскал подозреваемого и обнаружил 450 рублей в его протезе.

Из побега - на хирургический стол

Дело Вайсмана рассмотрел 12 ноября 1956 года Линейный суд Московско-Курско-Донбасской железной дороги в составе председателя и двух народных заседателей. На заседании Вайсман признал себя виновным, но просил о снисхождении в связи с тем, что у него двое детей и он инвалид. Согласно ч. 1 ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР "Об усилении охраны личной собственности граждан", Вайсману грозило от 5 до 6 лет заключения, но Линейный суд Московско-Курско-Донбасской железной дороги всё же счел возможным проявить снисхождение и приговорил его к 3 годам лишения свободы.

Этот срок стал для Вайсмана последним в его преступной биографии, которая, как утверждают некоторые источники, началась в 9 лет с карманной кражи. В юности он не раз водворялся в пенитенциарные учреждения для несовершеннолетних, осужденных к лишению свободы, а в исправительно-трудовую колонию впервые попал в 19 лет. Всего, как писала газета московской полиции "Петровка, 38" со ссылкой на данные Музея истории органов внутренних дел Москвы, Вайсман «в период с 1933 по 1944 год был 13 раз судим и 13 раз совершал побеги из мест заключения". Во время очередного побега из Печорского ИТЛ (Коми АССР) зимой 1944 года Вайсман обморозился. В центральном изоляторе Печорлага ему ампутировали ступни ног и часть пальцев на левой руке.

В октябре 1945 года увечного рецидиста освободили. Он добрался до подмосковного города Орехово-Зуево, где жили его жена и двое малолетних сыновей, и, поддавшись настойчивым уговорам жены, устроился рабочим на завод. Но "завязывать" Вайсман не намеревался, хотя и понимал, что ему придется сменить воровскую "специальность". И вскоре уволился с работы.

"Дважды Герой Советского Союза" Вайсман-Кузнецов

В марте 1946 года Вайсман появился в Москве новом амплуа. Он записался под фамилией Кузнецов на личный прием к министру речного флота СССР Зосиме Шашкову. Перед советским сановником высшего ранга предстал инвалид на костылях, на его поношенном пиджаке сверкали две звезды Героя Советского Союза и в три ряда располагались орденские планки. Посетитель рассказал министру историю, как он до войны работал мотористом на Амурском речном пароходстве, воевал на фронте в звании капитана в составе известной танковой армии генерал-полковника Михаила Катукова, как при штурме Берлина подбили его «тридцатьчетверку», а сам он вернулся домой без обеих ног и с изувеченной рукой.

К министру, по словам посетителя, его привели материальные затрудения, с которыми приходится бороться, чтобы накормить, одеть и обуть большую семью. Министр вошел в положение героя и инвалида войны и распорядился выписать бывшему речнику с берегов Амура денежную помощь на сумму 4300 рублей и обеспечить ордером на получение со склада нескольких отрезов дефицитной материи, мужского костюма, туфель и нижнего белья.

Перед главой министерства пищевой промышленности Василием Зотовым Вайсман-Кузнецов предстал довоенным зоотехником совхоза имени 28-й годовщины Октябрьской революции. Министр выслушал его историю о войне, знаменитой танковой армии, штурме Берлина, тяжелом ранении и инвалидности, многодетной семье и облагодетельствовал его из государственного кармана 9500 рублями и дефицитными товарами широкого потребления.

По этой схеме "Дважды Герой Советского Союза Кузнецов" обработал более двадцати министерств СССР, представлясь в зависимости от профиля ведомства то "бывшим рабочим дарницкого мясокомбината", то "шофером киевской городской конторы Госбанка", то "крепильщиком угольной шахты в Воркуте", то "мотористом леспромхоза".

Газета "Петровка, 38" привела в статье "Одиссея криминального "гвардейца" полный перечень "наркоматов", в которых министры или их заместители приняли афериста за своего. В этот список попали министерства речного флота, финансов, сельского хозяйства, сельскохозяйственного машиностроения, здравоохранения, угольной промышленности, высшего образования, химической промышленности, тяжелого машиностроения, геологии, текстильной промышленности, нефтяной промышленности южных и западных районов СССР, мясной и молочной промышленности. Наведался Вайсман даже в Министерство кинематографии и Комитет по делам искусств при Совете Министров СССР, но сведений, кем он представился в этих ведомствах, не сохранилось.

Вайсман и Сталин-младший

Но министрами Вайсман отнюдь не ограничивался: в ноябре 1946 года он предстал перед президентом Академии наук Сергеем Вавиловым. Известный ученый проникся к "герою войны" доверием и вместе с академиком Иваном Бардиным подписал как депутат Верховного совета СССР письмо директору протезного института, профессору Василию Чаклину, с "убедительной просьбой" обеспечить инвалида высококачественными протезами, что и было сделано.

В 1947 году Вайсман добрался до высоких партийных функционеров. В марте он навестил начальника отдела руководящих кадров ЦК ВКП(б) и попросил предоставить ему жилье в Киеве (где, по непроверенным данным, жили его родители). Партийный бонза в чине серетаря ЦК позвонил в Киевский обком партии и попросил выделить квартиру герою войны и обеспечить его "регулярным лечением".

Однако Вайсману-Кузнецову малолюдная после войны столица Украины не понравилась, и уже к июню он вернулся в Москву. Здесь он снова принялся за старый промысел и решил повторно навестить Министерство тяжелого машиностроения: годом ранее он уже получил как герой войны и "бывший электросварщик Уралмаша" 1200 рублей в качестве одноразовой помощи от заместителя министра. Но теперь ему предстояло встретиться с самим министром – Николаем Казаковым. Мошенник полагал, что тот окажется более щедрым.

Визит состоялся 2 июня 1947 года. Казаков выслушал мнимого Кузнецова и распорядился отпустить ему в кассе министерства 2000 рублей. Но сцена в кабинете министра оказалась срежисированной оперативниками МУРа, а сами они уже ждали Вайсмана у кассы, "заняв очередь" к окошку. Как только Вайсман расписался в ведомости, он был задержан с поличным «при попытке получить мошенническим путём две тысячи рублей». При этом у него изъяли автоматический пистолет чешского производства калибром 6,35 мм с наградной надписью и справкой о праве ношения оружия, удостоверение Героя Советского Союза и справка о работе на Уралмаше.

МУР давно разыскивал "Дважды Героя Советского Союза Кузнецова" – еще с тех пор, когда он в беседе с министром Авиапрома Михаилом Хруничевым изложил авиционную легенду своей фронтовой биографии: во время войны он летал с Василием Сталиным и сын вождя спас ему жизнь в воздушном бою. Хруничев помощь "однополчанину Сталина-младшего" оказал, но счел необходмым немедленно сообщить об этом Василию Сталину. Тот сказал, что не знает никакого Кузнецова, его имя использует какой-то аферист. Но поимка ставшего самым известным мошенником затянулась в связи с тем, что ни один высопоставленный функционер не придал никакого значения визитам Вайсмана.

Остап Бендер номенклатуры
Как мошенник-рецидивист Веня Житомирский «развел» почти всех министров СССР
Постаревший Веня Житомирский демонстрирует тюремную наколку;. фото с сайта www.primecrime.ru


Процесс над Вайсманом (он же Веня Житомирский, он же Вениамин Трахтенберг, он же Вениамин Рабинович, он же Вениамин Ослон, он же Вениамин Зильберштейн) проходил за наглухо закрытыми дверями под предлогом того, что дело не могло рассматриваться гласно по оперативным соображениям. Но на самом деле причина была в другом – причастности к судебному разбирательсту большого числа лиц из высшей номенклатуры. В связи с этим материалы следствия и протокол разбирательства были засекречены.


Суд установил, что Вайсман в течении 1946–1947 годов получил мошенническим путем в министерствах СССР 56 000 рублей и промтоваров на многие тысячи рублей. Документы, которыми пользовался подсудимый, – удостоверение Дважды Героя Советского Союза, справка о разрешении на ношение наградного оружия и о работе на различных предприятиях страны, грамоты и благодарственные письма от командования воинских частей – оказались искусными подделками, как и сами высокие награды. Судьи пришли к выводу, что подсудимый тесно связан с представителями преступного мира, способствовавшими ему в приобретении фальсифицированных документов и государственных наград, а также огнестрельного оружия, но подсудимый отказался называть имена предполагаемых сообщников. Суд приговорил Вайсмана к 10 годам заключения с отбыванием наказания в ИТЛ со строгим режимом. На свободу он вышел в 43 года, полностью отбыв срок.


Это были предпоследние "гастроли" рецидивиста. В апреле 1961 года, после срока по делу о мошенничестве на Курском вокзале, Вайсман внезапно появился в МУРе и попросил руководство помочь ему устроиться в один из домов инвалидов в регионе с подходящим климатом для его здоровья – у него обнаружили туберкулез. Его просьбу выполнили, и свою жизнь он закончил в 1969 году в одном из домов инвалидов Северо-Кавказского региона (по другим данным – в Оренбургской области): к своей "профессии" он больше не возвращался.


Автор: Александр Пилипчук, ПРАВО
723

Остап Бендер Печенька

Развернуть
по заказу одного из подписчиков, памяти Андрея Миронова
Остап Бендер Печенька